![]() |
Лодки | Моторы | Прицепы | Обучение | Книги | Форум | Объявления | Ещё |
Motorka.org » Книги
В дрейфе: Семьдесят шесть дней в плену у моряЛетучий голландец ![]() Я ощущаю себя часовым механизмом с медленно раскручивающимся заводом. Как всегда, море катит свои валы высотою в пять-шесть футов на запад. Ветер устойчиво дует со скоростью 20—25 узлов — свежо, но не опасно, «Резиновая уточка» взбегает по склонам водных хребтов вверх, а потом мягко скатывается вниз. Я стою, пошатываясь, голова у меня забита гастрономическими образами и мечтами о разных напитках. Больше я ни о чем не способен сейчас думать — только об этом и о вздымающихся и обрушивающихся волнах. Делю весь горизонт на шесть секторов. Усердно балансируя, тщательно осматриваю один из них. Затем осторожно поворачиваюсь, приспосабливаюсь к новой позиции и осматриваю следующий. Во время шторма приходится выжидать момент, когда плот поднимется на гребень большой волны, чтобы разглядеть далекий горизонт, но, как правило, в таких условиях годится почти каждая волна. Где-то милях в пяти-восьми среди волн ныряет судно. Оно направляется на вест-норд-вест; может, подойдет немного поближе. Выжидаю подходящий момент и тяну за шнурок. Последняя парашютная ракета с шипением улетает в небо и разрывается. Свет ее не столь ярок, каким он был бы ночью, и больше смахивает на мерцающую во мгле звездочку. Судно номер семь, крадучись, удаляется. Осталось только три ракеты, все ручные. Теперь меня смогут заметить разве что, когда судно столкнется со мной нос к носу. Единственная моя надежда — это доплыть до островов. 8 апреля, день шестьдесят третий Поколебавшись, я иду на риск бесповоротно загубить свое копье и протыкаю еще одну дораду. Механически режу ее на куски, шинкую толстую филейную вырезку на узкие ломтики, прокалываю в них дырочки и развешиваю под тентом. Какое варварство! Я не хочу больше никого убивать. Пожалуйста, пустите меня поскорее на сушу. Как-то без меня будут жить рыбки? Как я буду без них обходиться? Запасшись свежей рыбой, я могу денька два немного отдохнуть от тяжелой работы. Я получил мимолетную передышку, хотя и знаю, что настоящего отдыха у меня не будет до конца плавания. Теперь мне даже просто не верится, как вспомню, сколько свободного времени у меня оставалось в былые дни, когда мое снаряжение не выходило регулярно из строя, а сам я еще не был изнурен голодом. Сейчас всякое дело отнимает у меня все больше и больше времени. Не перестаю задаваться вопросом, как много может вынести человеческий организм. Я не помышляю о самоубийстве — да и с какой стати думать об этом после всего, через что я прошел! — хотя могу понять человека, который выбрал бы этот выход в сложившихся обстоятельствах. Просто для меня самый легкий выход — это бороться. Я подбадриваю себя тем, что бывает и хуже и надо готовиться к худшему. Тело мое станет еще изможденнее. «Ничего, — говорю я себе. — Переживем и это». По сравнению с тем, что выпало на долю другим, мне еще повезло. Я твержу себе это снова и снова, пестуя собственную стойкость, но тело мое словно охвачено пламенем. Огонь из воспаленных нарывов на спине, ягодицах и ногах с гудением взметывается кверху и врывается прямо в череп. В одно мгновение он испепеляет все мое мужество, и на глаза у меня навертываются слезы. Но их недостаточно даже для того, чтобы хоть чуть-чуть приглушить бушующий внутри пожар. Стоя на коленях в дверном проеме, я даю израненному телу отдохнуть от прикосновения соленой подстилки. Но тут солнце с силой бьет меня по голове, и я валюсь плашмя на носовой борт. Мои торчащие колени привлекают дорад, и они весь день вьются вокруг плота. Они знают, что сейчас я не охотник. Кажется, спинороги тоже понимают, когда в моей руке находится оружие. Загребаю рукой прохладную, чистую, как стекло, воду. Из-под днища выплывают дорады, и мы смотрим друг на друга — нас разделяет расстояние всего в один фут. Протягиваю к ним руку. Я никогда не видел, чтобы они прикасались друг к другу, хотя, полагаю, иногда они все же это проделывают; однако сейчас они позволяют мне погладить свои скользкие спины. Но едва мои пальцы опускаются» ниже, возмущенные дорады отскакивают. Спустя некоторое время они все равно возвращаются обратно. Вот, полюбуйтесь, они уже меня выдрессировали — этакий успешный эксперимент в естественных условиях! Как легко было бы сейчас расслабиться и умереть, превратиться в иные частицы бесконечной Вселенной, быть съеденным рыбами и самому стать рыбой. Из воды выпрыгивает дорада, и мои пальцы пробегают по мелькнувшему перед моим лицом оперенному хвосту. Немедленно вслед за тем маленькая шалунья возвращается ко мне снова. Но я не могу ответить на ее заигрывание. Мое племя — люди. Это только кажется, что отдаться дорадам или морю легко; на самом деле все обстоит совсем не так. Замеряю самодельным секстантом широту. Около 18 градусов. Насколько точны мои измерения? Я знаю, что мне нипочем не продержаться еще двадцать дней. Если я отклонился к северу, это конец. Если бы я мог сейчас взнуздать ветер, я заставил бы его буксировать меня на юг. 10 апреля, день шестьдесят пятый Утром дорады исчезают, зато появляются несколько спинорогов нового типа. Они почти черные, с ярко-синими пятнами, со сморщенными ротиками, а их плавники напоминают оборки шифонового воротничка, развевающиеся под легким ветерком. Они нарядны, как кинодивы. Я называю их своими маленькими кокетками. Под плотом торпедами проносятся две длинные рыбины. Они мчатся быстрее моих старых знакомых, голубых дорад; должно быть, это какая-то новая их разновидность. Они поменьше размером — фута два с половиной — три, а кожа их испещрена коричневыми и зелеными разводами, в тон армейского маскхалата. Одна из них где-то сильно изувечилась: ее маркировочный покров порвался в нескольких местах и сквозь него розовеет голая кожа. Наверное, она страдает чем-то вроде рыбьего лишая. Крошечные черные рыбки, всего в дюйм-два длиною, шныряют перед моим плотом, резко выделяясь в топазовой синеве Атлантики. Их тельца извиваются, как резиновые. Неспешная «Уточкина» поступь слегка рябит воду, создавая свой собственный «носовой бурун». Подобно тому как дельфины любят покачаться на волнах, разбегающихся из-под форштевня большого корабля, эти рыбешки резвятся чуть впереди нашего кильватерного следа. Я пытаюсь поддеть их кофейной банкой, но они всегда оказываются расторопнее. После долгой битвы с пробоиной в нижней камере я так и не смог оправиться от физического изнурения, но сегодня вечером чувствую некоторый прилив сил. Впервые после недельного перерыва я снова возвращаюсь к своему комплексу гимнастики йогов, расстелив предварительно на полу матрас и спальный мешок для защиты от рыбьих тычков. У меня опять вскочил геморрой, а исхудавшие ягодицы почти не прикрывают злосчастную шишку. Я усаживаюсь, подгибаю под себя одну костлявую ногу, пока она не упирается пяткой в промежность, а затем лбом касаюсь колена вытянутой ноги, обхватываю при этом ее ступню обеими руками. Оттачиваю упражнение на гибкость, повиснув на леере плота. Затем переворачиваюсь на живот и задираю голову вверх, как при отжиманиях, и выгибаю колесом спину, не отрывая бедер от пола. Потягиваюсь, ложусь на спину, поднимаю ноги над головой и запрокидываю их назад до тех пор, пока они не коснутся пола. Все мое тело изворачивается, словно куст бурых водорослей, закруженный струями течения. По-моему, я оморячился здесь уже настолько, что меня теперь никакая качка не проймет. На голову мне обрушивается жестокий удар. Шевелю челюстью, чтобы выяснить, не вывихнута ли она. Эти новые дорады в маскхалатах очень сильны и агрессивны. Весь день напролет они бомбардируют плот, таранят его головами и нещадно бичуют ударами мощных хвостов, налетая и отваливая с невероятной быстротой. Я прыгаю к выходу и хватаюсь за копье, но мой бросок каждый раз немного запаздывает. Иногда передо мной мелькает кончик хвоста исчезающей в глубине рыбины. Иногда я замечаю, как они проносятся мимо в нескольких саженях под моим днищем. Они никогда не движутся спокойно, как голубые дорады, а всегда мчатся во весь опор как шальные. На закате я снова слышу писк и успеваю заметить несколько крупных черных дельфинов, плывущих на запад. Близко ко мне они не подходят, но покоренный изящной легкостью, с какой они скользят по атлантическим волнам, я как зачарованный провожаю их взглядом. Фрегаты, которых теперь уже стало трое, по-прежнему неподвижно висят высоко в воздухе, оседлав незримо текущие там, в вышине, небесные волны. Поразительно, как их узкие и длинные крылья способны спорить с мощью океанской стихии. Часто я вижу их над собой, едва только начинает светать, или же они появляются с запада в первых лучах зари. Показывается еще одна белоснежная крачка; невозможно поверить, что эта крохотная пичуга ежегодно пролетает во время миграции 11 тысяч миль. Какая-то темно-серая птица зигзагами носится над водой в той стороне, откуда приходят облака, постепенно приближаясь ко мне. В полете она смахивает на ворону. Я думаю, что она прилетела с суши. Однако важнее всего, что это прилетел кусочек съестного. Птица уже близко. Ныряю под навес. Отсюда мне ее не видно, но я слышу шум ее крыльев у входа в свою пещеру; она раздумывает, стоит ли ко мне забираться. Улетает. Я жду. Ее тень опять падает на просвечивающую ткань навеса, увеличивается в размерах, и затем верхушка моего тента чуть проминается под ее легким телом. Осторожно наклоняюсь вперед и вижу, что примостившаяся сверху птица смотрит в корму. Ветер ерошит ей перья, а когда порыв стихает, они снова расправляются. Резко выбрасываю руку. В ту же секунду птица расправляет крылья, но мои пальцы уже смыкаются на тоненьких соломинках ее лапок. Она клекочет и шлепает крыльями, силясь взлететь, вертит головой и яростно клюет мой кулак. Хватаю ее другой рукой за спину, отдираю от тента коготки и втаскиваю добычу к себе в берлогу. Одним быстрым движением сворачиваю ей шею. Раздается чуть слышный хруст. Прелестное оперение птицы так хорошо ухожено и выглядит таким непорочным, что, прикасаясь к нему, я чувствую себя святотатцем. Я не знаю, что это за птица. У нее перепончатые лапки, тонкий длинный клюв и заостренные крылья, имеющие в размахе около двух с половиной футов. Оперение ее темно-коричневого цвета, за исключением светло-серого беретика на макушке. Шкурка ее чрезвычайно крепка, и перья коренятся в ней очень глубоко. Робертсон считает, что птицу легче ободрать целиком, чем ощипывать, поэтому я финкой отрезаю ей крылья и голову и снимаю с нее шкурку. Самое съедобное — это грудка, но, к сожалению, там очень мало мяса. Птичье мясо отличается от рыбьего, но по вкусу почти такое же. В разделанном виде морские рыбы и небесные птицы оказываются удивительно сходными — те же внутренности, мускулы и кости; полагаю, что невелика в этом отношении разница и с сухопутными млекопитающими. В желудке у птицы я обнаружил пять серебристых сардин. Пойманы недалеко от берега? В крылышках почти ничего нет, кроме костей и перьев. Но они так красивы, что жалко выбрасывать. Подвешиваю их к середине арки. ![]() Резко выбрасываю руку. В ту же секунду птица расправляет крылья, но мои пальцы уже смыкаются на тоненьких соломинках ее лапок. Под вечер ко мне косяком возвращаются голубые дорады, как и раньше, под предводительством изумрудных, старейшин. В шестьдесят пятую ночь за нами следует добрая полусотня этих рыб. Время от времени одна из зеленовато-коричневых пятнистых дорад бьет по плоту, как кузнечный молот; мой организм немедленно отзывается выбросом адреналина, потому что я каждый раз принимаю этот толчок за нападение акулы. Я называю этих маленьких коричнево-зеленых дорад тиграми. Как будто вдохновленный их примером, один из самых крупных голубых самцов начинает кружить вокруг плота, осыпая его градом ударов; вода бурлит под взмахами его мощного хвоста, а бедная «Уточка» раскачивается взад-вперед. Я не обращаю на это внимания. А утром мне достается самый легкий охотничий трофей: всего за десять минут и каких-то два удара остроги я выволакиваю на борт замечательную самочку. К ночи волны снова становятся на дыбы и обрушиваются на корму. Надувные камеры отзываются на каждый удар эхом, на плоту все гудит и грохочет, словно у меня над ухом кто-то палит из дробовика. Ветер вцепляется в водосборную накидку, яростно ее треплет, все шире раздирает прорезанные в ней крепежные петли и всячески стремится вообще ее оторвать. Среди ночи обстановка становится еще хуже. Море, точно боксер, молотит «Уточку» кулаками, и она валится то взад, то вперед. Я скрючиваюсь, стараясь расположиться поближе к носу, но так, чтобы вес моего тела не давал запрокинуться корме. Однако хотя передняя часть навеса и обеспечивает мне несколько лучшую защиту, все же это местечко сухим можно назвать только с большой натяжкой. Навес на корме превратился уже просто в тряпку. Падающие на него водяные гребни хлещут мне прямо в лицо брызгами, навес пропускает воду, как сито, глаза щиплет от соли, спальник весь промок. Я непрерывно удаляю воду с пола и со стенок тента, но в мгновение ока все опять намокает. 12 апреля, день шестьдесят седьмой Двенадцатое апреля. Годовщина моей бог весть когда состоявшейся свадьбы. Для Фриши замужество оказалось нелегким. Я частенько пропадал в разъездах или в дальних морских походах, оставляя ее в одиночестве. Порой мы не виделись месяцами. Как я ни старался ее разуверить, она считала, что я слишком рискую. Незадолго перед тем, как мой «Соло» навсегда покинул Штаты, она сказала мне, что мне, как видно, суждено предстать перед моим Создателем в море, но это случится еще не в этот, а в другой раз. Хотел бы я знать, что она сейчас думает на этот счет. Окажется она права или нет? Что-то поделывает Фриша нынче? Скорее всего она считает, что я мертв; а занята она своим делом — наукой о том, как взрастить из почвы побольше новой жизни или как заставить почву взращивать новую жизнь. И вот однажды, когда утонувший Стив Каллахэн давным-давно будет съеден рыбами, какой-нибудь рыбак вернется с уловом и одна из рыбин окажется на столе у Фриши. Она возьмет голову, хвост и хребет этой рыбины и выбросит их в компостную кучу, а потом внесет компост в землю, и из нее проклюнутся зеленые молодые побеги. Природа — безотходное производство. В навес позади солнечного опреснителя врезается летучая рыбка. Рыбная диета, особенно дорады, мне довольно-таки надоела, поэтому даже небольшое разнообразие возбуждает мой аппетит. Такое ощущение, будто кишечник вывалился из меня наружу. Пустоту желудка не заполнить никаким количеством рыбы. Привстаю, подхватываю незадачливую летунью и пытаюсь определить, напугана ли она или же приемлет смерть так же естественно, как отнеслась бы к следующему взмаху своих плавничков. С каждым днем на моем корабле все труднее становится сохранять дисциплину. В голове стоит разноголосый ропот — точно на полубаке мятежного корабля команда бунтует, а предводитель требовательно кричит: — Воды, капитан! Нам нужно больше воды. Не хотите же вы, чтобы мы здесь все передохли, так близко от порта? Что такое пинта-другая? Скоро уже мы будем в порту. Неужто нельзя выдать лишнюю пинту… — Заткнись! — рявкаю я на него. — Мы не знаем, сколько нам еще осталось. Может быть, придется тянуть до Багам. А сейчас — марш работать! — Послушайте, капитан… — Я все сказал. Вода строго по рациону! Они сбиваются стадом, угрожающе бормоча и жадно пожирая глазами свисающие с фальшборта емкости с водой. Вид у нас потрепанный. Ноги не держат. Торс едва выдерживает тяжесть головы, и она гудит, как барабан. Только в руках еще осталась какая-то сила. Жалкое зрелище. Возможно, потеря одной пинты и не принесет особого вреда. Но я должен обеспечить порядок на корабле. «За работу! — приказываю я. — Нечего отлынивать». Но тело все больше склоняет меня на свою сторону. Разум, душа и тело пришли в полный разброд. Я чувствую, что скоро не выдержу и свихнусь от напряжения. В опреснителе открывается еще одна дыра, и дистиллят все чаще смешивается с соленой водой. А я не всегда способен определить на вкус присутствие соли и не знаю, годится ли он для питья. В любую минуту я могу сойти с ума. Бунт на корабле будет означать конец. Я знаю, что земля уже близко. Должна быть близко. И я должен убедить всю компанию. Четыре дня мы плывем над континентальным шельфом. На одной из моих мелкомасштабных карт граница шельфа проведена на 120 миль восточнее Вест-Индии. Если секстант не врет, то я уже должен наблюдать высокие зеленые склоны какого-нибудь острова. Я должен уткнуться в Антигуа — по иронии судьбы, мой изначальный порт назначения. Но кто знает, может быть, впереди еще сотни миль. Этот мой карандашный треугольник вполне может оказаться просто нелепой игрушкой. Да и карта тоже может привирать. Бесконечно долго всматриваюсь я в линию горизонта в поисках неподвижного застывшего облака, обшариваю взглядом небо, выискивая в нем длинную туманную полоску, которая походила бы на след рукотворного летательного аппарата, но тщетно. Нигде ничего. Я ощущаю себя часовым механизмом с медленно раскручивающимся заводом, сброшенным с самолета. Я переоценил свою скорость, а может, дрейфую над шельфом по диагонали. Если бы только у меня был способ замерить течение! Я предполагаю, что расхождение моего действительного местоположения с расчетным составляет около 200 миль, но ведь ошибка в оценке погрешности всего в каких-то пять миль в меньшую сторону ежедневно вполне могла бы привести к увеличению этой цифры до 400 миль, а это еще восемь или даже пятнадцать суток. «Воды, капитан. Пожалуйста, воды». Тик-так, тик-так, тик-так… Все медленнее и медленнее. Когда часы остановятся? Смогу ли я завести их еще раз, чтобы они шли до конца месяца, или пружинка лопнет? Во второй половине следующего дня солнце так печет, что жара стоит, как в духовке. Солнечный опреснитель продолжает травить и, похоже, долго уже не протянет. Изрядно поизжарившись, я начинаю дрожать, и мною понемногу овладевает паника. — Пить, капитан. Нам надо пить. — Нет! Нет! Ну ладно, пожалуй… Нет! Больше нельзя. Ни капли. Небеса пышут жаром. Тело мое иссохло, как песок пустыни. Когда я сажусь вертикально, все плывет перед глазами, как в тумане. «Пожалуйста, капитан. Воды. Пока еще не поздно». Так и быть. Берите порченую воду. Пейте сколько влезет. Но норма чистой воды останется прежней. Одна пинта в день. И ни капли больше. Такова будет норма, пока мы не увидим самолет или землю. Договорились? Неуверенно выдавливаю: «Да. Пусть будет так». Донце пластиковой трубки, в которой хранится собранная с тентового навеса загрязненная вода, покрыто оранжевым осадком. Складываю майку в три слоя и несколько раз процеживаю сквозь нее воду, сливая ее в консервную банку. В результате получается пинта подозрительно мутной жидкости. Она сильно горчит. Кое-как я ее выпиваю. Жажда усиливается. Не проходит и часа, как снова приходится выдать команде воды. Через час — еще. Горькой пинты хватило ненадолго. Внутри все пересохло, я испепелен зноем. Пить хочется еще сильнее. — Нет. Нельзя. Ждите до завтра. — Мы не можем. Ты отравил нас, и мы не можем терпеть. — Отставить! Нельзя выпускать из своих рук командование. Я безумно вращаю глазами, руки и ноги трясутся от напряжения— только бы совладать с паническим страхом! — Бери, ребята! — вопит тело. И уже тянутся руки, чтобы схватить мешок с водой. — Нет! — с усилием я поднимаюсь на колени, встаю на ноги и на мгновение оборачиваюсь к корме. Все время стоять я не могу, но сейчас меня освежает прохладный бриз. И вдруг — самолет! В небе летит реактивный самолет! Не просто дорожка инверсионного следа или какой-то отдаленный намек на присутствие самолета, а настоящая серебристая птичка, летящая в Бразилию! Ну же, скорее! Включай радиомаяк! Батареи, наверное, уже скисли. Но нет, лампочка светится, а расстояние между нами не больше десяти миль. Оставлю-ка его в эфире на двенадцать часов. Самолет небольшой, вряд ли это коммерческий рейс. Неважно! Он появился как нельзя более кстати. Суша должна быть где-то близко. Исполняю свое обещание: вручаю экипажу пинту чистой пресной воды! Наступает всеобщее облегчение. Надо мной пролетает птица, похожая на баклана. У него ровная коричневая окраска, если не считать черных колец вокруг глаз. А вчера мимо нас прохлопал крыльями поморник. Ему здесь бывать не положено. Не следовало ли указать ему на то, что он нарушил границы предписанного ему ареала? Новые рыбы, новые птицы, иной цвет воды, нет больше саргассовых водорослей. Все вместе складывается в определенную картину. Моя одиссея скоро окончится. Напряженно вглядываюсь в горизонт, пока глаза не застилает слезами. На связь с отделением береговой охраны в Майами выходит теплоход, следующий курсом вблизи острова Пуэрто-Рико: они повстречали в океане маленькую белую яхту без мачты, дрейфующую по волнам. Береговая охрана просит произвести осмотр яхты. С судна отвечают отказом: они уже потеряли яхту и не намерены возвращаться. Описание? Белый корпус, длина 20 футов, опознавательные знаки отсутствуют, людей на борту нет. «Соло» был бежевый. Вдоль обоих его надводных бортов была проведена широкая темно-синяя полоса, такого же цвета были и комингсы рубки. Поперек транца написано название. По бокам и на палубе приклеен номер «57», выведенный 14-дюймовыми цифрами. И все-таки эту яхту отождествили с пропавшим «Соло». Согласно официальному сообщению, яхта «Наполеон Соло» обнаружена без экипажа. Один радиолюбитель из Калифорнии принимает радиограмму береговой охраны на Лонг-Бич и оповещает всех, кто давно ждет обо мне известий. В эфир летит радиограмма: «„Соло" обнаружен». Мой брат требует сообщить дополнительную информацию. Был ли на яхте спасательный плот? Как выглядело остальное снаряжение? Не замечено ли следов пиратского нападения? Каковы координаты поврежденной яхты? Он настаивает на уточнениях. Но Нью-Йоркской береговой охране ничего об этом не известно, и брату не удается получить дополнительной информации. Начинает твориться что-то странное. В то самое время, когда я, окунув руку, поглаживаю в воде своих собачонок, моей матери представляются ужасные картины, как меня зверски убивают пираты или как я томлюсь в фашистском застенке. Творится и впрямь что-то странное. Береговая охрана выступает с различными заявлениями. Сначала они утверждают, что известия об обнаружении «Соло» в океане — не что иное, как утка, пущенная не имеющим лицензии радиохулиганом. Потом намекают, что радиограмма, вероятно, нарочно состряпана Каллахэнами с целью побудить спасателей к каким-либо действиям. Тогда мои родственники тщательно проследили весь путь этого сообщения в обратной последовательности — он вел от немецких радиолюбителей в Калифорнию, а затем через Лонг-Бич они вышли на Майами, откуда и просочились сведения, переданные береговой охраной. Истина вышла на поверхность, однако ложное сообщение по-прежнему циркулирует в судоводительском эфире, его принимает один из моих друзей на Бермудах. Нью-Йоркское управление, между тем, объявляет Каллахэнам, что если они желают отмены этого извещения, то им придется позаботиться об этом самостоятельно. Что они и сделали, покончив с путаницей. К этому времени мои родные уже предприняли все, что могли, для вычисления моего примерного местоположения и исчерпали все средства, чтобы добиться организации поисков. Обращение к военному командованию с просьбой, чтобы летчики во время тренировочных и патрульных полетов совершили облет предполагаемого района бедствия, не имело успеха. Неудачей закончились и их попытки привлечь к делу разведывательные спутники, чья мощная оптика позволяет фотографировать из космоса даже мусорные урны. Тут им ответили, что речь идет о неспецифическом объекте, а площадь фотографируемого пространства составит 31 400 квадратных миль. Если каждый снимок охватывает участок в 900 квадратных футов, то есть квадрат со стороной 30 футов, то для осмотра всего района потребуется сделать свыше миллиарда фотографий. Куда бы ни обращались мои родные с просьбой о помощи, они повсюду натыкались на какое-нибудь непреодолимое препятствие. Больше они ничего не могут сделать, им остается только рассылать письма политическим деятелям и поддерживать частные контакты с судоходными компаниями. Но хотя все уже поверили, что я давным-давно погиб, мои родители решили продолжать поиски, и, только если я не вернусь через полгода, они будут считать, что все кончено. Брат Эд готовится к возвращению домой, на Гавайи. Всем нам остается только ждать. Наконец, 20 апреля, береговая охрана соглашается возобновить еще на одну неделю передачу извещения о том, что «Соло» запаздывает с прибытием. 16 апреля, день семьдесят первый В последние дни время тянулось для меня ужасно медленно, я все больше впадаю в уныние и депрессию. По моим расчетам, я уже давно должен быть на островах. Неужели мы их незаметно миновали? Не может быть! Они располагаются слишком тесной цепочкой. Хотя бы один из них я должен был заметить. И птицы по-прежнему прилетают с запада. Когда мне следует включить радиомаяк в последний раз? Конечно, радиус действия у него теперь невелик, но при том оживленном движении, которое царит на воздушных трассах в районе Карибского моря в дневное время, меня непременно должны услышать. Но надо еще подождать, пока не покажется земля или пока меня не покинут последние силы. Я начинаю во всем сомневаться — в своих координатах, чувствах, самом своем существовании. Может быть, я — Прометей и надо мной тяготеет проклятие: каждый день у меня вырывают печень и каждую ночь она вырастает заново. А может, я Летучий голландец, обреченный вечно скитаться по морям и нигде не находить пристанища, моя судьба — заживо гнить вместе с моим кораблем. И я все глубже погружаюсь в пучину беспредельного ужаса. Глупо даже думать о том, что я стану делать, когда все это кончится. Это никогда не кончится. Это хуже смерти. Если бы мне нужно было отыскать в своем воображении самые ужасные видения, чтобы нарисовать картину ада, я выбрал бы то, что пережил в эти дни. Бесповоротно сник последний мой солнечный опреснитель, в точности так же, как и предыдущий. Его матерчатое донце прогнило и оторвалось. У меня есть сейчас полный запас воды, но он очень быстро кончится. Единственным источником воды для меня будет дождь. 18 апреля, день семьдесят третий Все новые и новые приметы близкой земли встречаются на моем пути. Исчезли тигровые дорады. Два дня «Резиновую уточку» сопровождала одна пестренькая, в коричневых тонах, рыба весом футов пять — десять. Я хотел ее загарпунить, но подвело нетерпение. Я поспешил и только два раза ранил ее. Спугнутая рыба уплыла. В небе летает все больше чернокрылых птиц, а над головой продолжают кружить фрегаты. Мне удается изловить двух белоснежных крачек: они присели ко мне отдохнуть и обрели вечный покой. Я опять видел проходящее судно, но это случилось ночью и оно было слишком далеко от меня. Почему-то все эти перемены нисколько не влияют на мою затяжную депрессию. Я — Летучий голландец. Я и наяву чувствую себя, как во сне. Мне некогда расслабиться, все время надо быть в напряжении. Работай усерднее! Делай больше! Да будет ли этому когда-нибудь конец? Еще раз принимаю охотничью стойку. Преодолевая боль, сжимаю в руках копье, — несколько унций алюминия и пластика; столовый нож, привязанный вместо наконечника, делает его похожим на орудие пещерного человека, только мое, разумеется, похуже. Сохранять нужную позу я способен теперь не долее одной минуты. Дорады трутся снизу о мои колени, а я переношу свой вес то на левое, то на правое, чтобы привлечь их внимание. Дорады, словно нарочно, подставляют мне бок, а потом резко отваливают влево или вправо или ныряют в глубину. Порой они так близко подплывают к поверхности, что поднимают на воде легкую зыбь. Кажется, что вот-вот какая-нибудь рыба высунет голову и заговорит со мной человеческим голосом, как золотая рыбка из волшебной сказки. Замешкавшись на долю секунды, я вижу только, как расплываются по воде круги, а рыба, едва показавшись, исчезает в темной глубине, только начинающей светлеть под лучами встающего солнца. Но в этот раз удар мой точен: вспыхивает битва и победа опять остается за мною. Судьи — изумрудные старейшины — наблюдают за ходом поединка из-за линии фронта, как многоопытные генералы, которые сами не вступают в схватку. Над моим миром стремглав мчатся сероватые размытые облака, слишком легкие, чтобы из них хлынул ливень; дождик только моросит, над водой стоит туман, ветер срывает с волн мелкие брызги, и в этой сырости рыба никак не может провялиться. Пополнив свои съестные припасы, я могу, однако, хотя бы временно сосредоточить всю умственную и физическую энергию на конструировании новых водоулавливающих систем. Первый вариант очень прост. Вдоль древка копья я натягиваю кусок пластика из разрезанного опреснителя и выставляю это приспособление из-под прикрытия тента наружу, оттянув зубами его уголок. Рядом я помещаю спущенный опреснитель, сплющив его в плоский диск и подогнув края, отчего он становится похож на глубокое блюдо для пиццы. Эти два устройства функционируют даже в самый легкий дождик. Влага из воздуха каплями оседает на их поверхности, капли собираются в тоненькие струйки, а те уже прокладывают себе русло сквозь морщинистые пластиковые долины и стекают мне прямо в рот. Чтобы углядеть за обеими системами и вовремя собрать из них воду, пока ее не испортили волны или зловредные частички с тентового покрытия, мне приходится пошевеливаться. Двигаясь все время на запад, я доплыл уже до тех мест, где формируются облака, иногда я замечаю вдали «черную корову»: так зовутся у моряков пасущиеся в отдалении шквальные тучи, из которых стеной низвергаются потоки дождя. Стараюсь соблюдать прежний распорядок дня, сложившийся у меня за два с половиной месяца. По ночам всякий раз, как прерывается мой сон, я выглядываю наружу. В дневное время я встаю на ноги каждые полчаса и внимательнейшим образом просматриваю горизонт во всех направлениях. Я проделал это уже более двух тысяч раз. Я инстинктивно сообразуюсь с движением волн, заранее предчувствуя подъемы и спады, которые позволят мне заглянуть на сотню ярдов или на полмили вперед. Сегодня после полудня с кормы, чуть к северу от нашего курса, в океане показывается сухогруз. При свете дня мои ракеты будут практически не видны, поэтому я останавливаю свой выбор на оранжевой дымовой шашке и поджигаю ее. Бестолковый оранжевый джинн вылетает на свободу и уносится по ветру, распластавшись у самой поверхности воды. Через 100 футов густые клубы дыма рассеиваются, от них ничего не остается кроме мутной дымки, напоминающей прокуренный воздух пивного заведения. Теплоход прорезает Атлантику в паре миль по нашему траверзу и, размеренно попыхивая, скрывается на западе за горизонтом. Он наверняка держит курс на какой-нибудь островной порт. 19 апреля, день семьдесят четвертый Остаток этого дня и все следующее утро я посвящаю созданию сложного водосборного устройства. Пустив в дело алюминиевые детали радиолокационного отражателя и последний из отработавших солнечных опреснителей, я сооружаю «Резиновой уточке» чепчик и пришпиливаю его к макушке тента. Чепчик имеет открытый раструб в корму. Угол наклона раструба регулируется. Выставляю его почти вертикально, и ветер раздувает чепчик, как мешок. Прилаживаю к нему водоотводную трубку и спускаю ее внутрь, чтобы можно было наполнять емкости одновременно с остальными водосборниками. Часами я наблюдаю, как из-за горизонта встают белые пышные облака и медленно проплывают мимо. Иногда они скучиваются в обширные стада, длинными вереницами шествующие по небу. Вдоволь нагулявшись над просторами Атлантики, они приходят толстые, раздобревшие, с высоко взбитыми верхушками и плоским черным брюхом. Переполняясь влагой, они изливаются над океаном, и сплошные полосы дождя с шумом низвергаются в волны. Я сижу, пережевываю сухие дорадовые палочки и поджидаю случая опробовать свои новые устройства. Однако шквалам, как видно, со мной не по пути. Порой длинная череда облаков проплывает совсем рядом. Их курящиеся закраины вьются прямо надо мной, случается, что на меня падает несколько капель, иногда брызнет минутный моросящий дождик. ![]() Из алюминиевых деталей радиолокационного отражателя и пластиковой боковины солнечного опреснителя я сооружаю очень эффективное водосборное устройство в виде чепчика, который надевается на макушку тента. Я делаю алюминиевую дугу и поперек ее основания привязываю ось. Все кромки тщательно запилены, чтобы не повредить резину навеса. За счет этого каркаса чепчик всегда открыт навстречу ветру. К дуге пришнурована сферическая пластиковая боковина опреснителя, раздувающаяся на ветру наподобие маленького паруса. В донышко чепчика я вмонтировал кусочек трубки и провел ее внутрь, чтобы во время дождя можно было наполнять водяные емкости. Прикрепленная на корме растяжка поддерживает чепчик в вертикальном положении, но угол наклона при необходимости можно регулировать, обращая раструб прямо навстречу дождю. Обратите также внимание и на то, что водосборная накидка уже поизносилась и начала рваться. Ржавый газовый баллончик я поднял на борт и привязал к наружному лееру. Каждый день я часами выстаиваю на вахте, ведя наблюдение, но особенно пристально всматриваюсь в горизонт впереди, надеясь, что облака наконец-то откроют передо мною землю. Этого вполне достаточно, чтобы продемонстрировать чрезвычайную эффективность моего последнего изобретения по сбору льющейся с неба воды. Я убежден, что, если бы мы попали хоть раз под настоящий проливной дождь, у меня собралась бы не одна пинта, а то и целый галлон. Но одно дело иметь в руках инструмент и совсем другое — иметь возможность им воспользоваться! Мой взор блуждает от горизонта к небесам. Боже, как я устал от вечного ожидания! 20 апреля, день семьдесят пятый Под непрекращающейся моросью и солеными брызгами развешенные в мясной лавке ломтики дорады не столько сохнут, сколько мокнут. С удивлением обнаруживаю, как хорошо сохранились сушеные палочки, приготовленные из дорады, пойманной чуть ли не в самом начале плавания. Они совершенно одеревенели, но только снаружи подернулись белесоватым налетом, внутри же сохранили прежний янтарный цвет. Под вечер с востока набегает целый табун упитанных облаков. Битый час я слежу за их приближением. Путь их пролегает чуть южнее моего. Громоздясь все выше и выше, они надвигаются на меня, и я готовлюсь к встрече, делая частые глотательные движения. Хотя во рту у меня давным-давно все пересохло, я мысленно призываю их к себе, но они даже не замечают меня и, когда до моего плота остается миля, сворачивают в сторону и с громовым рокотом уносятся прочь, сверкая на бегу искрами молний. В четырех местах сразу из туч низвергаются такие плотные стены дождя, что затмевают все небо. На глазах у меня льются с вышины десятки тонн чистой воды — целый небесный водопад. Всего лишь какая-то миля отделяет меня от изобильной влаги! Не отдельные капли, не жалкие глотки, а ревущий поток воды — я мог бы напиться вволю! Ну почему моя «Уточка» так беспомощно ковыляет, неспособная к резкому бегу по волнам? Я погиб. Мои сухие как порох водосборные системы бессильно трепещут под порывами ветра. Предыдущая страница | Страница 13 из 18 | Следующая страница Категории: Книги |
Неман-2пнд (228) Про АВТО (19047) Юмор. Не скучаем. (1841) Лодки ProfMarine (269) Вот где я был сегодня! (809) Мое моторо-хранилище. "Музей" (71) Связь Российских рыбаков и охотников. (74) Suzuki DF90A не запускается (266) Заказал Феникс 600ht + Suzuki df140b (0) КШМ Ветерок 12. (1011) Пополнение .Обь Газисо.В начале славных дел. (110) Gladiator 30 вода из выхлопного отверстия (7) Поговорим о музыке (468) Мотопомпа из лодочного мотора. (2) Табак (49) |